Бюджетное учреждение ХМАО-Югры «Нижневартовская психоневрологическая больница»

8 (3466) тел. 26-00-40, 29-00-53, факс 46-40-99
Версия для слабовидящих

Станислав Любшин. Чехов

В 1972 году по заказу телевидения режиссеры Григорий Никулин и Виктор Соколов поставили на "Ленфильме" трехсерийный фильм "Моя жизнь" по Чехову.

Рассказ провинциала, уложившийся в девяносто книжных страниц, на телеэкране был представлен в трех сериях — каждый вечер по часу. Неспешная, свободная в своих взаимоотношениях со временем интонация телевизионного повествования открыла нам целый мир подробностей, которые так важны в чеховских вещах, потому что из них складываются малейшие нюансы настроений.

Перед нами раскрывалось состояние души Мисаила Полознева. И здесь нужен был именно Любшин — с его способностью к глубокому проникновению во внутренний мир персонажа, с его самоуглубленностью, бесконечностью духовных исканий, что так сродни чеховским характерам.

Удивительно благороден облик Мисаила Полознева. Небольшая бородка, короткие усы. Говорит он тихо, опустив голову, лишь изредка взглядывая на собеседника, но говорит горячо, убежденно. За внешней мягкостью, деликатностью — решимость, твердость духа. Бунт его тихий, но это бунт.

Он ласково утешает плачущую сестру, когда та уговаривает его помириться с отцом и поступить на службу, которую тот предлагает. Гладит ее по голове, мягко и смущенно улыбается, но твердо говорит: "Не могу!"

Страдающий от несовершенства мироустройства, принимающий чужую боль как собственную, Мисаил стремится разорвать порочный круг жизни, построенной на рабстве. В первую очередь он отказывается существовать за счет ближних — порывает с отцом, городским архитектором, в угоду богатым заказчикам проектирующим некрасивые и неуютные дома. Считая, что физический труд уравнивает всех, он становится маляром, вместе с мужиками красит купола соборов, крыши домов.

Отчужденность, боль и бесконечное терпение читаются в глазах Мисаила, когда он слышит наставления и проклятия отца, нравоучения губернатора, иронию доктора Благово. Терпеть приходится многое и с двух сторон: общество не может простить ему измену, нарушение норм добропорядочного поведения, мужики над ним откровенно смеются, не понимая и не принимал чудачеств барина.

Вот идет Мисаил в рабочей одежде, с ведром краски и малярной кистью по улицам городка. Встречает подругу сестры Анюту Благово, здоровается и слышит в ответ: "Прошу вас не кланяться мне на улице. Если, по-вашему, все это так нужно, то пусть, но прошу вас, не встречайтесь со мною!"

Без вины виноватый, Мисаил опускает голову. И идет дальше. "Не тебя, дурака, — отца твоего жалко!" — злобно бросает ему вслед старик купец. Мисаил идет быстрым решительным шагом, до конца терпя эту муку непонимания и отвержения.

И все же он доволен своей новой жизнью. Впервые мы видим на его лице улыбку — широкую, радостную, — когда, крася крышу, он поворачивается к старику Редьке, взявшему его в свою бригаду, и говорит "Андрей Иванович, хорошо-то как!"

Но самое большое испытание для Мисаила — это встреча с Машей Должиковой. Словно красивая диковинная птица, впархивает она в его жизнь, озарив ее ненадолго ярким светом. Маша много говорит о вреде праздности, о необходимости трудиться. Мисаил не столько слушает, сколько смотрит на нее, откровенно любуясь. Глаза его мягко светятся, застенчивая улыбка не сходит с губ.

Сам же он говорит об открывшейся ему бездне несправедливости как о чем-то глубоко выстраданном, близком, говорит, словно размышляя на глазах у собеседников, — какой разительный контраст дешевым сентенциям инженера Должикова и прекраснодушным рассуждениям доктора Благово!

Мисаил переполнен любовью к Маше. И все, что он после женитьбы делает в деревне, несет на себе отпечаток ощущения радости жизни. В нем неожиданно появляется легкость, даже озорство.

Радость продолжается недолго, сменяясь напряженным ожиданием разрыва. Поиграв в "пейзанку", столкнувшись с грязью и грубостью крестьянской жизни, Маша начинает явно томиться жизнью в деревне, да и жизнью с Мисаилом тоже. Чувствуя это, он угасает, теряет интерес к делу, старается казаться незаметнее, чтобы не раздражать ее. Во всем его облике проглядывает неуверенность, а потом и обреченность.

Когда вдруг среди ночи в Дубечне раздается звон колокольчика — сначала далеко, потом все ближе, ближе, — он застывает посреди комнаты, боясь поверить своим ушам, боясь обмануться, замирает, а потом бросается навстречу коляске. Но Маша приезжает мрачная, раздраженная, и радость встречи тут же гаснет. Он с тревогой наблюдает за ней, боясь хоть чем-то помешать. Так и сидят они за столом друг против друга, молчаливые, далекие. "Пойди вымой руки. От тебя пахнет замазкой", — холодно произносит Маша. Он послушно встает и смущенно — как-то боком — выходит, словно извиняясь за то, что вызвал ее неудовольствие.

Немного позже, стоя около Маши и разглядывая вместе с ней модный журнал, Мисаил неожиданно — как прорвало — произносит: "Прекрасная моя Маша, великолепная моя Маша!" Слова эти — как вопль. Лица Мисаила не видно: он быстро отворачивается к окну. А когда Маша, ничего не ответив, выходит, мы слышим подавляемые рыдания и видим, как вздрагивает от них спина.

Но нет, это еще не конец, он еще ждет, в нем еще теплится надежда. Он едет за Машей в город. Но вот когда она, увидев его на вечере в чужой гостиной, спокойно произносит: "Очень кстати, что ты здесь. Сегодня ночью я уезжаю ненадолго в Петербург. Ты меня отпустишь?" — он понимает, что все кончено. Страдание и терпение, бесконечное страдание и бесконечное терпение — вот что отражает лицо Мисаила. Надо перенести и эту боль. Но как это невыносимо трудно!

Любшин прожил жизнь Мисаила Полознева на максимальном приближении к зрителю. Малейшие оттенки состояний души, движений чувств, то самое, что составляет одну из проникновеннейших особенностей чеховских произведений, актер передал с потрясающей силой и правдой.

"Я верю, что ничто не проходит бесследно и что каждый малейший шаг наш имеет значение для настоящей и будущей жизни", — эта мысль героя "Моей жизни" близка Любшину художнику. Разные характера воплощенные им на сцене и экране, ситуации, в которые попадают его персонажи, это ступени познания, в процессе которого люди оступаются и отступают, падают и поднимаются, верят и отрекаются, любят и ненавидят, живут и умирают. Рассказывая обо всем этом, актер в первую очередь стремится понять человека. При этом нравственная, этическая позиция проявляет себя всегда четко и недвусмысленно. Вот еще одно объяснение того, почему Любшину оказался столь близок Чехов.

Вместе с Дмитрием Долиным (он был оператором "Моей жизни") Любшин поставил 1980 году чеховскую повесть "Три года". Повествовательность — вот основной принцип переложения ее на язык телеэкрана. Принцип этот оказался органичным для чеховского произведения, в котором как бы ничего не происходит, нет внешне значительных событий, где действительно люди только ходят, едят, спят, а между тем рушатся их жизни.

Желание и — одновременно — неумение Алексея Лаптева вырваться за пределы душного, тесного купеческого, торгашеского мира и составляет сюжет повести. Его любовь, жизнь его души — вот предмет интереса писателя и его экранизаторов (сценарий А. Александрова).

Как это поставить и сыграть?

Подавая крупным планом персонажей, Любшин — режиссер сознательно ограничивает себя во внешних средствах выражения. Тщательно воссозданные интерьеры, обстановка, среда — все существует для того, чтобы актерам было в них удобно, чтобы все помогало изъявлению их душевных порывов.

Лейтмотивом повторяется сцена — медленный проход Лаптева по улице. Он снимается длинным планом, подробно. Это может быть улица провинциального города, где живет Юлия. Это может быть Москва. Или аллея на даче. Меняется пейзаж, наступает другое время года, иное время суток — неизменно одно: несовпадение монотонности жизни, из которой не вырваться, с душевными метаниями Алексея Лаптева.

Чехов писал о своем герое:

"Лаптев знал, что он некрасив, и ему казалось, что теперь он даже ощущает на теле эту свою некрасоту. Он был невысок ростом, худ, с румянцем на щеках, и волосы у него уже сильно поредели, так что зябла голова. В выражении его вовсе не было той изящной простоты, которая даже грубые, некрасивые лица делает симпатичными; в обществе женщин был неловок, излишне разговорчив, манерен".

На экране Лаптев иной. Его играет сам Любшин, играет без грима, и здесь уже разговоры о некрасивости отпадают сами собой.
Брат Федор, по Чехову, был похож на Алексея до такой степени, что их считали близнецами. Альберт Филозов, исполняющий роль Федора, ни в малейшей степени не похож на Любшина. "Разведя" братьев, режиссер наглядно представляет нам иной вариант судьбы сына главы известной московской торговой фирмы "Федор Лаптев и сыновья"— сына, ни в чем не способного противостоять отцу, беспрекословно ему подчинившегося, послушно исполняющего его волю. Филозов играет человека, окончательно порабощенного средой, человека с явными признаками начинающейся душевной болезни. В отличие от Алексея, он видит в своей принадлежности к "именитому купеческому роду" некий знак избранничества, непохожести на всех иных. Для Алексея же это страшное бремя, которое мешает ему жить и сбросить которое он не в силах.

Любовь тоже не приносит ни покоя, ни счастья. Холодность и отчужденность Юлии, не прошедшие и с замужеством, терзают Лаптева, он мечется еще отчаяннее и сам себе кажется еще ничтожнее.

Он мается в собственном доме, потому что нет здесь тепла, понимания. Особенно ярко это подчеркивается в сцене ужина у Лаптевых.
Разговор шел об искусстве, о культуре. Юлия с интересом и вниманием слушала друзей Лаптева, но когда заговорил он сам, неприлично резко оборвала его. Всем стало ясно, что ненавистны были не слова его, а уже одно то, что он вмешался в разговор. Униженный — не оскорбленный, а именно униженный — Лаптев тихо выходит из-за стола. Проходит в свой кабинет и сидит там, не зажигая света, в темноте, а из столовой до него доносятся голоса, оттуда проникает свет. Его тело словно вжалось в диван. "А поехали, господа, кататься!" — доносится до него голос Юлии. Все уезжают, а он сидит в темном кабинете, в открытую дверь которого видна освещенная прихожая. На лице его боль и страдание.

И каким бесстрастным будет это лицо в финале фильма, когда Юлия вдруг скажет, что любит его! Прошло три года. Старик Лаптев почти ослеп, брат Федор попал в сумасшедший дом. Алексей, сам того не желая, стал хозяином торгового дома. Он приехал на дачу, где его с нетерпением ждала жена. Но радости не было. В доме светились призывно окна, осенний день подходил к концу, но тепло и уют не манили Лаптева. Мягко отстранив жену, он пошел по аллее вместе с племянницами, за ним шла жена, а за нею друг Лаптева Ярцев. С деревьев опадали желтые листья, ими была устлана земля. А Лаптев думал: "Может быть, придется жить еще тринадцать, тридцать лет… И что придется пережить за это время? Что ожидает нас в будущем?.. Поживем — увидим".

Кончились метания, пришли равнодушие и покорность судьбе. Чувства умерли.

Любшин, прекрасно умеющий передать авторский подтекст, актер, чье молчание на экране красноречивее многих слов, играет чеховского героя так, что нам становятся близки и понятны его переживания. Актер счастливо пользуется предоставляемой чеховским текстом возможностью проецировать изображаемые ситуации и конфликты в свою жизнь, и при его, актера, посредничестве мы видим нечто подобное в нас самих. Еще Иннокентий Анненокий отметил: "Чехов чувствовал за нас".

Мы, люди восьмидесятых годов XX столетия хорошо знающие давящую силу привычки и покорности обстоятельствам, понимаем, до какой степени они могут загубить в человеке все живое. Знаем, как унизительна власть распорядка жизни, навязанного извне. И вечный вопрос всех времен: куда и почему исчезает любовь? Почему умирает чувство?..

Любшину — актеру и человеку, — далекому от самоуспокоенности, близка и понятна основная задача творчества Чехова — пробуждение нравственного сознания. Как понятна и характерная черта чеховской поэтики — умение показать противоречивость человеческой натуры, наличие разнородных черт в каждом из героев. Концепция человеческих отношений у Чехова состоит не в противопоставлении хороших плохим, падших — безгрешным, власть имущих — униженным и оскорбленным, а в том, что живые люди по своей слабости или в силу ложно понятых стремлений трагически не слышат и не понимают друг друга. Для того чтобы постигнуть это и суметь передать зрителям, надо быть личностью большой духовной силы.

"Моя жизнь" и "Три года" стали удачами на пути освоения чеховской прозы малым экраном именно благодаря участию в этих фильмах Станислава Любшина. Он ввел нас в художественный мир Чехова, сделал понятными сложные лабиринты человеческого характера.
А вот в фильме "Черный монах" этого не случилось. Не случилось потому, что, пригласив на главную роль столь чеховского актера, как Любшин, режиссер Иван Дыховичный в структуре своего фильма дал ему положение "человека в пейзаже". Любшину попросту нечего здесь играть. Режиссерская стилистика здесь подчеркнуто пластическая. Психологические мотивировки не нужны. Играют вода, деревья, трава, ветер, освещение, голоса.

Рассказ "Черный монах" давно считается "загадочным". Ни одно произведение Чехова не вызвало и не вызывает до сих пор столь разноречивых толкований. Режиссер имел полное право разделить одно из них или предложить новое, свое. На мой взгляд, этого не произошло. Но сейчас хочется обратить внимание на другое. О том, как постепенно безумие овладевает магистром психологии Ковриным, у Чехова рассказано очень просто, лаконично, а за всем этим такой трагизм! В фильме же все полно многозначительности: таинственные шорохи, струящиеся потоки воды, блики на деревьях, повторяющиеся по нескольку раз реплики, — а человека нет, его внутренний мир для нас тайна за семью печатями.

Любшин сам мечтал экранизировать этот рассказ. Бесполезно гадать, каким бы получился его фильм. Но направление можно определить довольно точно. Любшину близка особенность стилистики Чехова, отмеченная Горьким: "Знаете, что Вы делаете? — спрашивал тот в известном письме к Чехову. И сам же отвечал: — Убиваете реализм ... Дальше Вас никто не может идти по этой стезе".

В 1988 году на сцене МХАТ Любшин стал играть чеховского Иванова. (Загадка, почему до сих пор не играет Войницкого, хотя мечтает об этом давным-давно, да и роль эта, безусловно, его.)

Иванов Любшина — человек с обнаженными нервами. Но в то же время он очень сдержан, старается и говорить, и действовать спокойно. Когда Любшин со слезами в глазах тихо произносит: "Днем и ночью болит совесть моя", — понимаешь, что это правда и что в таком случае выхода для него нет. Просто сам он еще не знает, что выхода нет. Он еще попробует схватиться за соломинку, которую протянет ему Саша, попробует без особой, правда, надежды. А когда поймет все, то уйдет из жизни тихо, без вызова, без аффектаций. Про этого Иванова хочется сказать словами из знаменитого булгаковского романа: "Он не заслужил света. Он заслужил покой".
Уверена, что чеховское направление всегда будет ведущим в творчестве Любшина: слишком многое в писателе созвучно духовным исканиям актера-художника. Подробная информация про кислоты омега 3 и их пользе для нашего здоровья